В ГОСТЯХ У КОМИССАРА

 Из Америки в СССР со мной ехала одна филадельфийская еврейка. Она уехала в Минск, к своим родным, которых не видела 25 лет. Приехав в Минск, я решил навестить ее. Она с радостью встретила и отрекомендовала меня своим родным, как «наилучшего» человека и «настоящего коммуниста». С нами ехали два коммуниста и две большевитствующие дамочки, жены большевиков, оставшихся в Америке. В дороге приходилось ехать без обеда. В это время я делился со всеми тем, что имел из с'естного. Случалось в пути покупать овощи или фрукты и делиться с соседями. Тогда наши горе-коммунисты, как голодные псы, протягивали свои руки за пищей. Когда-же они покупали сливы или виноград, то прятали от других и уплетали все это втихомолку. За то, что я делился пищей с другими, меня прозвали коммунистом. Я не мог отрицать этого, ибо я — подлинный безгосударственный коммунист.

Я вошел в маленькую квартиру в две комнаты. В ней мать, отец, три брата, две сестры, моя знакомая и куча малышей. Она по-английски со слезами говорит мне о том, что вторые сутки не ест и не спит, все время плачет и кается, что приехала сюда.

— Посмотрите на них, — говорила она, — это все мои родные. Квартира-же принадлежит одному из братьев, который занимает комиссарский пост и получает 225 рублей в месяц. Вот, его жена и двое детей. Они имеют бедненькую квартирку и хлеб на столе. Остальные мои братья — не-коммунисты. Прежде занимались мелкой торговлей. Профессии не имеют и вынуждены работать чернорабочими у государства сами и их жены за 60 рублей в месяц. Один имеет трое, другой – четверо детей. Сами они работают, а детей оставляют дома на произвол судьбы. Они не имеют черного хлеба и одежды. Как видите, они голые, оборванные и голодные.

— Но они работают и могут купить хлеба, — говорю я.

— А разве за 120 рублей можно купить хлеба, когда один пуд муки стоит теперь 60 рублей? Да и то хлеб в продаже теперь запрещен. Кто имеет, тот боится продавать, чтобы не угодить на три года в Сибирь на каторжные работы. Я не могу переносить всего, что вижу. Только об этом не говорите моим родным.

Живут кучей в одной комнате, где стены и пол пропитаны грязью, а мухи, как пчелы, жужжат, тараканы и клопы сидят в щелях и по-коммунистически нападают на людей.

— Скажите, пожалуйста, отчего наша Соня все плачет и не ест ничего? — спрашивает меня жена комиссара.

— Соня в дороге намучилась, по детям затосковала, и потеряла аппетит и сон, — отвечаю я.

— Она не выдержит, умрет, если будет так делать.

На дворе дождь лил, как из ведра. Ждал и я его прекращения, посматривая на семирублевые на стене часы, чтобы не опоздать. К 11 часам вечера дождь перестал. Жена комиссара провожала меня на вокзал. По дороге она рассказала, что жизнь очень трудная теперь, она слаба, не работает, находится дома с детьми. 225 рублей жалованья мужа хватает на хлеб и немного масла, рыбы и изредка мяса. Одежды и обуви купить не за что.

— Ну, а как живут остальные ваши, которые получают по 60 рублей?

— Они вынуждены обое работать и жить бедно и в нечистоте.

— Правда-ли, что в Америке безработные лучше живут, чем мы? Так говорила мне Соня.

— Да, семейные получают больше и живут лучше.

— Эх, как-бы хотелось попасть в Америку! Мой муж — добрый человек, жалуется мне часто, что ему надоели эти партийные собрания, продолжающиеся до поздней ночи и те приказы, которые даются ему. Он бедный, старается выполнить, чтобы не потерять службы и не лишить семью куска хлеба.

— Вы состоите в партии?

— Нет, я не могу мириться с нашей тяжелой жизнью, но должна.

Мы на станции. Поезд отходит в 12:04 ночи. Мои часы показывают без 10-ти 12. Я спешу на позед. Поезд стоит, а возле него много разношерстного народа. Давка у входа.

— Этот вагон, товарищ, заполнен. Идите туда,— говорит мне кондуктор-женщина.

Иду в другой и третий — то-же самое. У  последнего вагона — большая толпа. Не стоят, а прутся, чтобы попасть в него. Женщина-кондуктор считает вслух:

— 39, вагон заполнен, не прите, больше никого не возьму.

— Идите к ней и скажите, что вы—турист и она пропустит. У нас туристам дается предпочтение, — говорит моя проводница.

Не легкое дело пролезть сквозь 3—4 десятка человек, стоящих у входа поезда и смотрящих на кондуктора, как на какую-то святыню. Но нужда заставляет, и я, при помощи проводника, протискиваюсь к входу.

— Я, товарищ. — турист, опоздал, не могу-ли получить место?

— Давайте-ка ваш билет, посмотрим.

На билете, купленном в Москве, кассирша отметила, что он действителен вне очереди на 48 часов.

— Ладно, заходите и занимайте место, – любезно сказала кондукторша. Я прощаюсь со своим проводником на ходу и с трудом нахожу место среди трех мужчин и четырех женщин, сидевших на нижних полках по обеим сторонам. На втором ряду полок, вытянувшись, лежали два мужчины. Третьи полки предназначены для багажа, но какой-то пассажир забрался и лежит там.

— Немного тесно, но, вот, здесь пристроитесь,— говорит пожилая женщина.

— Где тесно, там потешно, а  где имеются женщины, там весело, — говорю я; чтобы расположить их к себе.

— Правду, правду кажете, — слышится ответ из темного купэ.

— А ты куда забрался. Ишь ты какой — слезай поскорей, а то попрошу иначе, — повелительно говорит кондукторша лежавшему на третьей полке.

Он лениво слезает и идет за нею.

Я выбрал удобный момент и узнал у кондуктора-женщины о порядках в поездах.

— Я отвечаю за свой вагон. И не имею права перегружать его. Полагается 44 пассажира: вы—40-й, для 4— 5 всегда сказано оставлять места.

— Для кого?

— Знаете, у нас иногда едут ударники по спешным делам и агенты ГПУ. Для них 4—5 мест всегда оставляется.

Она обязана следить, чтобы в вагоне не курили, не плевали на пол, не бросали бумаги, не шумели и были на своих местах. Налетаюшие комсомолки пишут протоколы и доносят начальству, если найдут что-нибудь не в порядке. И кондукторов расчитывают, на их паспортах делают отметки и другой работы на ж. д. достать им нельзя.

Я узнаю от пассажиров, что поезд остановится на 40 минут на станции Осиповичи. 3 часа ночи. Плотно поевши колбасы, купленной в Торгсине, ощущаю жажду. В вагоне воды нет, и я решил слезть на станции. В буфете за 1 р. 10 коп. беру глиняную кружку пива, в которой вмещается около двух чайных стаканов. Выпиваю. Пиво теплое, невкусное. Из буфета иду на станцию. О, ужас, что я вижу перед собой! Как кучи навоза, люди лежат на грязном полу с торбами и мешками. Имеются взрослые и дети. Все спят глубоким сном. Некоторые во сне о чем-то говорят, иные переворачиваются, стонут. Многие босые, в лохмотьях. Я насчитал 46. Еще куча в углу. Больше считать не мог, на душе стало тяжело, мысль перестала работать.

Я вышел, как пьяница из кабака, и долго ходил по перрону, говоря про себя: «вот тебе рабочая советская, крестьянская власть, до чего довела этих крестьян, куда бросила их и как жестоко над ними издевается».

Минский Мужик. Что я видел в советской России? Из моих личных наблюдений. Чикаго, 1935 г. С 100-106

Популярность: 43% [?]